РОССИЮ Я НАШЕЛ В ПАРИЖЕ
Монолог первый, теоретический
(Историк моды коротко отвечает на вопрос, а что такое мода вообще?)
Самая крылатая фраза Людовика XIY: «мода - зеркало истории».
И все, что происходит сейчас в мире, в Азии, в Афганистане, в Ираке, где тоже что-то обещают, ну и в Европе, конечно, - все это находит самые яркие отражения в моде. Сегодня мода связана с политикой еще больше, чем мода двадцатого века. Мода стала глобальной, – ею сейчас интересуются во всех уголках планеты. Сегодня нет единого центра моды, как это было в девятнадцатом веке, нету и трех-четырех центров, как это было в веке двадцатом. Сегодня все большие города мира интересуются модой. Нет страны, где бы не происходили недели «высокой» моды. Нет города, где бы не было школы моды, ателье. Но тут есть парадокс, как и во всей нашей жизни. Такое широкое распространение моды привело к печальным последствиям – к ее вульгаризации.
Все уравнялось и сегодня модных людей как бы и нет вовсе! Или их – единицы…
Вот что я хочу сказать.
Если раньше мода была достоянием какой-то социальной прослойки,
то сегодня она стала доступной каждому классу.
И на вопрос московских модниц: «Ну что сейчас в моде?» нет ответа.
Ретроспективное направление тридцатых и семидесятых годов сейчас очень популярно.
Этническая мода – очень популярна. Азиатская, ориенталистская мода – очень популярна.
Унисекс – очень популярен. Популярно – все!
Кроме того, мы переживаем момент, когда уходят на пенсию громкие имена,
титаны моды: Кензо, или Ив Сен-Лоран, и их места занимают молодые дизайнеры.
А кто они такие, эти молодые? Это люди, которые приезжают и в Париж, и в Милан,
и в Лондон из самых разных стран. Сегодня нельзя сказать, что в моде бельгийцы.
Или японцы. Или французы, как это было совсем недавно.
Эти люди приезжают от школ, это могут быть и самоучки, получившие деньги от спонсоров.
И вступают в жесточайшую конкуренцию и между собой и с титанами. А это приводит к тому, что на показах появляются все более и более экстравагантные коллекции, цель которых одна – чтобы прозвучало имя автора.
И неважно, что эти вещи невозможно носить – тут задача другая стоит…
И вот еще что: мерилом «модности» становится маленькая бирочка с именем.
Титаны моды обманули все население Земли до такой степени, что сегодня неважно, что это за вещь – из какого она материала, как она сшита и так далее, а важно только одно: что написано та этой бирочке, кто дизайнер? Можно продать половую тряпку за двести пятьдесят долларов, если на ней написано «Кристиан Диор»!
Мы платим за бирку! И это – правда жизни…И это очень грустная вещь.
Я заметил еще одну тенденцию: сегодня становится модной не одежда, сегодня становится модным тело. Отсюда и пирсинг, и тату, и шейпинг-залы. Одежду, конечно, все равно носить будут, потому что без нее холодно. Но одежда становится дополнением к телу.
И последнее. Самым сильным стимулом для развития моды всегда была война и все пики развития моды приходятся на послевоенное время. Я не мракобес, это самая настоящая правда. Так было и после Наполеоновской войны, так было и после первой мировой, а особенно – после второй мировой. Когда погибает очень много мужчин, женщины стараются выделиться, чтобы привлечь к себе особое внимание, выглядеть более сексуально.
Монолог второй, автобиографический
(В аудитории перед студентами)
Впервые я прославился в качестве ведущего телепередачи "Будильник".
Кто смотрел эту передачу, тот меня вспомнит, - я был ее бессменным ведущим.
Потом я учился в Школе-студии Художественного театра на отделении декорации и костюма, а 1981 году, к своему великому счастью, уехал во Францию. Там я тоже долго учился, в том числе в аспирантуре Сорбонны на отделении истории театра, я и сейчас учусь и учу других. Я работал по специальности "художник театра". Я работал в двадцати пяти странах мира, поставил около сотни спектаклей, преподавал во многих учебных заведениях - во Франции, в Англии, в Бельгии, в Австралии, в Японии, в Италии, в Северной Америке, в Южной Америке... Я постоянно читаю лекции, много лет подряд веду семинары,
я автор нескольких книг и множества статей, моя книга "Красота в изгнании" распродана уже двумя изданиями, это называется "бестселлер", да?
А недавно я сделал "Щелкунчика"... Как называется страна? А, США называется страна, а город называется Лас-Вегас. Я иногда забываю названия городов и стран, потому что я очень много перемещаюсь по миру, преподаю на четырех языках: по-испански, по-французский, по-английски и по-русски, конечно. Но мне это нетрудно, потому что я очень люблю свою профессию, я зарабатываю только своим трудом...
Таким как я стать очень просто.
Работать, не лениться, поднимать свой культурный уровень, знать все наизусть...
что знаю я (аплодисменты и смех в зале), знать все стили, хорошо отвечать, уметь
давать советы, хорошо декорировать. Сначала надо декорировать свою квартиру.
Если у вас плохо декорированная квартира, к вам никто не пойдет.
Я начал заниматься декорацией со своей квартиры.
Она у меня небольшая - только семьдесят три квадратных метра, в пятнадцатом квартале
в Париже, но ее отсняли уже все ведущие журналы, которые работают в этой теме:
"Hause and garden" в Нью-Йорке, "Figaro Madame" во Франции, "Harpers Bazar",
ну и так далее, этого хватит, я думаю? А почему? Потому что я делал ее от души.
Потому что, когда вы делаете хорошо, тогда к вам и обращаются.
Самое главное тут не деньги, а количества вкуса. Вы можете украсить свой интерьер тремя подушками, и это уже будет хорошо. Вы же знаете – богато и элегантно, это большая проблема русского бизнеса?
Провансальский интерьер - это очень характерно для Франции.
Прованс - это очень много цвета..., это набивные хлопчато-бумажные ткани...,
это мелкий декор… Самое важное для этой школы - то, что во Франции все маленькое.
Там нет таких больших интерьеров как в Нью-Йорке, там все малюсенькое и уютное.
У них плохо, у нас хорошо.
Собственно интервью
(За моду и за жизнь)
Мы сидим в холле Третьяковской галереи, где недавно закончилась лекция (билеты были ой, как недешевы!), на нас недобро косятся служители - время аренды уже закончилось, но вы помните - билеты были ой как недешевы, поэтому косятся, но терпят - и ловим последние минуты.
- Ну что, поговорим за жизнь?
- За жизнь, - соглашается он.
- Простите за сравнение, но Вы уехали за кордон как и Лимонов, не «по политике», а по убеждениям. Помнится, в те времена была целая индустрия по вывозу талантливых русских мальчиков за рубеж. Существовала целая система самоотверженных итальянских и французских невест, готовых на подвиги.
- Да, это было по той причине, что в эти страны легче давали визы.
- Вам не было страшно уезжать при таких влиятельных в мире искусства родителях (отец Васильева – очень известный в те времена театральный художник) и при не самой ужасной, так сказать, перспективе своей биографии: театральный художник, художник кино и так далее - как сложится?
- Нет, конечно, кто же мог страшиться покинуть Страну Советов?
- Но сейчас Вы ностальгируете?
- Ни в коем случае!
- А по стилю? По Большому Стилю?
- Я никак не люблю этот стиль, не люблю коммунистов и все их дела...
- Как вы живете?
- Хорошо.
- Имеется в виду географически.
- Я живу в самолете. У меня все контракты расписаны надолго вперед.
И в России ко мне сейчас обращаются: «Вы не могли бы в четверг
или сегодня прийти на показ?» Я говорю: «какой четверг? какое сегодня?! У меня все расписано до 2003 года!» Дата сегодняшней лекции была определена четыре месяца назад. Знаете, я работаю в разных странах и там есть твердые графики, а здесь - графики текучие, как срастется. Но если меня здесь ждут, я ищу возможность приехать.
- Как Вы отдыхаете?
- Я не отдыхаю. Мне некогда отдыхать. А если удается, то я сажаю цветы в своем имении под Вильнюсом.
- Понятно, что у Вас нет приоритетного рода занятий и Вы любите все?
- Да, вы правы, мне нравится мозаичность моей жизни. Сейчас - попреподавать, потом что-то продекорировать, потом что-то написать... Мне нравится разнообразие. Недавно, к примеру, я довольно долгое время провел в Перми, где собирал материалы и фотографии ко второй своей книге об ускользающей красоте. А недавно я прочел лекцию о том, о чем я раньше не читал - это тоже очень интересно... К тому же, вокруг меня все время новые лица и это дает отдых – поэтому, наверное, я так редко устаю...
- Кстати о лицах. Как родилась идея Вашего фолианта "Красота в изгнании"?
- Она у меня возникла сразу по приезду в Париж, и я писал эту книгу десять лет. И вы знаете, что я понял? Осколки этой красоты находятся здесь. На самом же деле Россия находится - там.
- То есть, можно сказать, что только тогда, когда Вы приехали туда, Вы увидели красоту, которая была здесь?
- Именно так, я уверен. Я узнал, что такое Россия – только там. Я узнал, что такое русский человек – только там. Я узнал, что такое православная религия - тоже там. Что такое - тысячелетняя история России я тоже узнал - там. Более того, побывав недавно, как я уже говорил, в Перми и других городах, я убедился, что страной как правили большевики, так и продолжают править. И судить о России по Москве - довольно глупо. Россия - в провинции, Россия - не в Москве. И она совсем не изменилась... Наверное, к сожалению...
- Изменилось ли отношение к России со стороны иностранцев?
- Совершенно негативное отношение.
- А к той, что во Франции?
- Там - она везде одинакова, что во Франции, что в Америке, что в Австралии, что в Канадае.
- Во Франции - белая эмиграция, в Америке - еврейская.
- Разница небольшая, и если уж на то пошло, то поначалу все стремились в Берлин. Просто так вышло, что там оставаться было сложно. Но я о другом. Понятие "русская эмиграция" всегда связывалось с имперским стилем. Кто бы за границей ни захотел сделать русский интерьер, он всегда хочет чего-то от Царского села, от Эрмитажа, кто-то хочет боярского стиля. Это говорит о том, что победила эстетическая сила старой России. Никто не хочет стиля коммунистического, он оказался слишком уродлив. Конечно, здесь жили люди, конечно, они любили, конечно, они творили – и поэты, и писатели, и художники, этого не отнять, но все это были побеги на базе серебряного века. Советская культура в лучших ее образцах - это запоздалые цветы серебряного века. Это и Булгаков, и Пастернак, и Кончаловский, и Ахматова, и Цветаева...
- А какие побеги прорастают в той, по-вашему, настоящей русской культуре?
- Ну что вы, их же уже почти не осталось! Это - образ Атлантиды, которой не существует.
- То есть, настоящая Россия - это Атлантида?
- Абсолютно. Но и в этой, нынешней России кроме алкоголизма что-то есть. И спортсмены, и дизайнеры, и художники - все это есть. Но, к сожалению, того культурного уровня, на который мы выходили когда-то, уже не будет. Он - ушел. И сейчас доходит до абсурда. Сейчас модно писать, к примеру, на коробке конфет или на одеколоне, даже точно не помню: фабрика "Красная Заря", существует, условно говоря, с 1868 года. Что это? И зачем это? Как можно ехать в Петербург с Ленинградского вокзала? Как может Екатеринбург находиться в Свердловской области а Петербург в Ленинградской? Не надо думать, что заграница этого не видит. Это проблема имиджа. И она остается для России очень острой проблемой. Все это видят, все за этим наблюдают и делают выводы. Ну а какие выводы из всего этого может сделать нормальный человек с чувством логики и здравого смысла? В нынешней России очень много сюрреалистичного. Мы живем с трехцветным флагом и советским гимном. У нас двуглавые орлы на Кремлевском дворце, но красные звезды на башнях. Я считаю, что все нужно привести к логическому финалу: не нравится Петербург - обзовите опять Ленинградом, но только не сидите между двумя стульями.
- Недавно на питерском кинофестивале «Послание человеку» показывали фильмы Лени Риффеншталь, в том числе - «Триумф воли». И надо сказать, что мнения от этих показов сильно разделились. Если питерские интеллектуалы и эстеты приняли этот показ с восторгом, то истэблишмент был сильно и, как мне кажется, неискренне, по должности, так сказать, возмущен. Так же эстеты очень любят и Большой Стиль по-советски. Как Вы это расцениваете? Что питает тягу к подобным вещам? И у нас и у немцев?
- Это – тяга к прошлому, которое все время ощущается. И это - ностальгия по тому, что мы не сумели сохранить. В некотором роде – это проявление национального чувства. Но это – о нас. Немцы же, как мне кажется, меньше всего тянутся к прошлому, их больше тянет будущее. Это – очень богатая страна, которая уже переварила кролика Восточной Германии, которую они заглотили. Но у них масса проблем, связанных с национальным самосознанием, в первую очередь, с тремя войнами, которые они развязали и в которых проиграли. Проблема памяти стоит у них очень остро – почему они так любят «хай-тек», почему они так любят новые машины, новое кино, новые танцы, новое искусство. Боязнь впасть в традиционализм у них связана с тем, что их будут подозревать в ностальгии по прошлому. Я работал много раз в Германии и могу говорить о том, что сейчас их главная проблема – эмиграция: югославская, турецкая – какая угодно, и они находятся в кризисном состоянии. И это – кризис национального самосознания на фоне активной американизации. Но национальная органика в них, безусловно, осталась. Бавария, например, большая и мощная страна, со своими традициями.
- Есть предложение облегчить разговор. Что Вы скажете о новой книге?
- К сожалению, она пока не вышла. Это - сто пятьдесят лет русской моды в фотографиях, которая опишет ее развитие в России, и образы русских в моде с 1850 до 2000 года. В ней я не претендую на полноту. Россия необъятна, я это ощущаю, потому что российский простор эмоционально на меня слишком сильно действует. Мне больно, когда я еду в поезде, смотреть на невозделанные поля. И вообще - на невозделанность этой страны. Но мне это интересно, я с любовью отношусь к русской моде и у меня очень позитивное отношение к стране, как таковой. Но очень плохое отношение к политическому строю, который ею управлял все это время. Я не вижу себя национал-патриотом, это не идет ни к моему облику, ни к моей профессии, но я очень патриотичен по отношению к России.
- По поводу национал-патриотов, а точнее - национал-большевиков...
- Я очень хорошо знал Лимонова. Я всегда встречался с ним в Париже, он приходил ко мне на дни рождения и только от вас я узнал, что он сидит в тюрьме. У нас были хорошие приятельские отношения, и даже больше не с ним, а с его женой Наташей Медведевой. Да и с Щаповой Леночкой - тоже. И если вы затронули этот вопрос, то мне кажется, он всегда стремился обратно и его тянуло советское прошлое. В нем всегда было что-то такое красное. Но большего я сказать не могу. Наверное, лучше спросить о нем у Наташи Медведевой, иначе это будет формой сплетни, а я против этого, категорически! Более того, вы уже поняли, что я аполитичен. Я никогда не мог подумать о том, что буду работать в чилийской опере в эпоху Пиночета, и что его дочь будет слушать мои лекции. Я даже не был с нею знаком, мне просто сказали: это дочь Пиночета. В ту пору в Чили русских не пускали, и мне было приятно быть первым. Я работал и в Гонг-Конге, когда туда не пускали никого с советским паспортом, и мне это тоже было приятно. Я приехал туда как француз и долгое время работал там с их балетом.
Мною всегда двигали карьерные соображения и мне всегда хотелось немножко возвыситься. Спуститься всегда легче. Но были у меня и неудачи. Некоторым нравится такой типаж, как я, некоторым не нравится. Кто-то говорит, он очень милый и симпатичный, а кто-то утверждает, нет, он капризный и приторный. И это правильно, я же не гамбургер, чтобы всем нравиться... Да я и не стремлюсь к этому. Кто хочет, тот ходит на мои лекции, а кто не хочет - стоит у ларька и пьет пиво, правильно?
- И, наконец, как Вы относитесь к популярной моде?
- Это все для черни. Чернь есть, и она хочет одеваться по своему разумению. А когда чернь побогаче - она переходит в средний класс, но это ничего не меняет. Но в этом нет ничего плохого - я за демократию: все должны хорошо одеваться. И я против элитарности... Таланты рождаются и в талантливых семьях, они рождаются и в семьях бездарных. Воспитание дает семья, но у нас с воспитанием проблемы - не у кого поучиться. Но я верю и в гены, и в то, что могут появиться самородки.
